Харьковские уланы краткая история 4 Харьковского уланского полка

Харьковские уланы краткая история 4 Харьковского уланского полка. Данный материал не имеет прямого отношения к периоду квартирования полка в Кременчуге в 1874 году под командыванием флигель-адьютанта полковника графа Е. Нирод, но дает представление о его славных гусарах — воинах долга и чести, которые некоторое время квартировали в Кременчуге.

Не так уж и много было в Российской империи городов, в которых создавались и в чью честь назывались полки. А уж городов, имевших «своими» полки кавалерийские — и того меньше. Одним из них посчастливилось стать Харькову, чье имя и герб носил один из самых славных полков Русской Императорской Армии. Немало разных мундиров сменил этот полк за свою историю. Но самым родным и горячо любимым стал для харьковцев уланский мундир, который полку за свою историю пришлось надеть дважды. Первый раз — 180 лет назад, когда в 1827 году Николай I преобразовал полк из драгунского в уланский.

Но в 1882 году по воле Александра III с уланской формой пришлось расстаться. Вся армейская кавалерия стала драгунской, получила общую нумерацию и на четверть века надела невзрачные мундиры в «народном» стиле. А ровно 100 лет назад, в 1907 году, в ходе начавшихся в русской армии реформ «военного ренессанса» бывшие уланы и гусары указом Николая II вновь вернулись в свое «природное» состояние и вновь украсились нарядными касками, лацканами, ментиками и этишкетными шнурами. 11-й драгунский Харьковский полк, стоявший в уездном городе Белостоке Гродненской губернии, стал опять называться 4-м уланским Харьковским и щеголять желтыми лацканами и касками с пышными султанами.

«Если выпить-закусить…»

Принято считать, что самыми отъявленными щеголями, ловеласами и гуляками в армии были гусары. Такая репутация закрепилась за этим видом конницы прежде всего благодаря кинематографу. На самом же деле уланы, о которых почему-то кино не снимали, ни в одном из вышеперечисленных качеств не уступали своим боевым собратьям, а иногда и превосходили. Недаром Михаил Юрьевич Лермонтов, успевший на своем недолгом веку послужить и в гусарском, и в драгунском полках, писал:

«Но без вина что жизнь улана?

Его душа на дне стакана,

И кто два раза в день не пьян,

Тот, извините, — не улан!»

По поводу «двух раз в день» поэт, конечно, преувеличил, а в остальном — чистая правда. Это не значит, впрочем, что уланы были горькими пьяницами. Но выпить, чего уж греха таить, любили, а главное — умели. Харьковские же уланы в этом умении превосходили даже столичные гвардейские полки, считаясь едва ли не самыми авторитетными знатоками и ценителями хорошего вина. Это их умение нашло отражение в знаменитом «Журавле» — была в русской армии такая очень популярная песня вроде частушек. Каждый куплет в ней был посвящен какому-либо полку, описывая метко подмеченные острым солдатским умом черты полкового «характера». «Всех купчих бросает в жар голубой сумской гусар» — беззлобно подтрунивали в войсках над квартировавшими в Москве любвеобильными сумцами. О забияках мариупольских гусарах пели: «В морду бьют на всем скаку в Мариупольском полку!» О харьковских же уланах солдатский фольклор отзывался уважительно, подчеркивая их знаменитую «винно-гастрономическую» репутацию: «Если выпить-закусить — надо харьковцев спросить!»

Все полки русской армии обустраивали свой быт за счет собственных полковых средств. И бытовые условия службы разных полков существенно различались. Впрочем, откровенно нищих и прозябавших полков не было даже в самой глубокой провинции, всем жилось более или менее комфортно. Однако мало какой армейский полк мог сравниться по богатству, зажиточности и роскоши с 4-м уланским Харьковским полком. В Белостоке полк имел шикарно обставленное офицерское собрание и даже полковую оранжерею. А еще — собственный винный погреб. Хранившееся в нем вино полк получал по специальному заказу прямо из Франции целыми ящиками. Вино было «фирменным». На этикетках бутылок, помимо сорта, производителя, даты урожая винограда и розлива, было написано по-французски: «По заказу 4-го уланского Харьковского полка». Попробовать такое вино можно было только в офицерском собрании харьковцев и нигде более. Как вспоминали впоследствии полковые офицеры, вино, подававшееся к столу во время официальных приемов и торжеств, «было роскошное, но стоило довольно дорого».  Особо неравнодушны харьковские уланы были к мадере. В то время в России лучшей считалась «Кроновская мадера», однако и она ни шла ни в какое сравнение с тем напитком, которым имели счастье наслаждаться офицеры Харьковского полка. Мадера в полковом винном погребе хранилась не просто эксклюзивная, она поставлялась в Белосток прямиком с португальского острова Мадейра — родины этого благородного напитка. «Дважды рожденную солнцем», как поэтично называют мадеру, считая, что первый раз божественное светило отдает себя созревающему винограду, а второй — уже самому напитку, выдерживающемуся под открытым небом в дубовых бочках, производил на собственном заводе родственник командира бригады, в которую входил Харьковский полк. По протекции своего начальника харьковские уланы каждую осень получали с острова Мадейра большую бочку мадеры. Приглашенные специалисты дегустировали ее и разливали в новенькие бутылки с этикетками «Погреб 4-го уланского Харьковского полка».

Полковой маркой шампанского было французское «Мум Экстра Драй», которое и сегодня продолжает считаться одним из лучших. Из коньяков уланы предпочитали продукцию французского же коньячного дома «Мартель», причем только одну марку — знаменитый «Мартель V.S.O.P.», посвященный памяти Людовика XIV, умершего в 1715 году — в год основания дома «Мартель». Завершали ассортиментный ряд праздничных напитков несравненные французские ликеры.  Для повседневного же потребления на столе у харьковских улан преобладали русские вина, производимые Удельным ведомством Министерства Двора, в чьем ведении были принадлежащие членам императорской фамилии лучшие винодельческие заводы и виноградники России. Такие вина назывались «винами Удельного ведомства» и поставлялись к царскому столу.

Трапезы с возлияниями проходили, как правило, в офицерском собрании, богато убранном и украшенном чучелами зверей из Беловежской пущи. Кроме того, в лагерях, куда полк отправлялся на лето, специально для харьковских улан был построен громадный шатер, вмещавший весь офицерский состав полка и многочисленных приглашенных. Гостями харьковцев нередко были Великие князья, министры и высшее военное начальство.
Удивительно, но при огромных запасах великолепных напитков никто из офицеров 4-го уланского Харьковского полка не был замечен в откровенном злоупотреблении спиртным.
А были и такие, кто не пил вовсе, не оглядываясь ни на повод, ни на компанию. Так, например, однажды в день полкового праздника, 5 сентября, поздравить Харьковцев заехал министр Императорского двора, генерал-адъютант Свиты граф Фредерикс. За праздничным столом, после тостов за Государя, Его семью и высоких гостей, графу были представлены молодые, только что поступившие в полк корнеты. Поздравив их с честью служить в одном из старейших полков конницы, Фредерикс предложил офицерам по бокалу вина. Один из них вдруг от вина отказался.

— Как?! Вы не пьете за полк?! — в изумлении, переходящем в негодование, воскликнул министр.

— Так точно, Ваше Сиятельство, я дал слово не пить! — отчеканил корнет.

— А, дали слово? Тогда хвалю! — и успокоенный граф выпил с другим офицером.

Еще одной чертой полкового «характера» харьковских улан была любовь к родному полку, бережное хранение и почитание его истории и традиций. Эту любовь, присущую большинству полков Русской Императорской Армии, воспел талантливый поэт, Великий князь Константин Константинович Романов:

«Наш полк!

Заветное чарующее слово

Для тех, кто смолоду

и всей душой в строю.

Другим оно старо,

для нас — все так же ново

И знаменует нам

и братство, и семью».

В период «военного ренессанса» офицеры многих частей, преисполненные чувством полкового патриотизма, создавали музеи своих полков. В них хранились полковые реликвии и предметы, каждый из которых мог немало рассказать о той или иной странице истории полка. Свой музей был и у 4-го уланского Харьковского полка. Он был освящен в июне 1911 года и расположился в одной из комнат полкового собрания.  Славный боевой путь полка иллюстрировала богатая коллекция медалей: 1752 год — «Победителю над пруссаками», 1788-й — «За взятие Очакова», 1791-й — «Победами приобретен мир», медали за войну 1812 года и за взятие Парижа в 1814-м, крест «Virtuti militari» за усмирение польского восстания 1831 года, серебряные медали за Венгерскую кампанию 1849 года, за Крымскую войну, за усмирение польского восстания в 1863 году, за Турецкую войну 1877–1878 годов… Красноречивым свидетельством этой последней войны являлось хранившееся в музее сломанное в бою древко полкового штандарта.  Среди гравюр и картин, изображавших подвиги полка, в музее хранился портрет корнета Харьковского полка Федора Лысенко — пленителя вождя польских повстанцев Тадеуша Костюшко. А также — панорама боя под Кацбахом в 1813 году, где, преследуя разбитых французов, харьковцы взяли в плен 1200 человек и захватили 6 орудий. За это дело полк получил Георгиевские штандарты, а за отличия в русско-турецкой войне 1877–1878 годов — серебряные Георгиевские трубы. Здесь же, в музее, хранились царские грамоты о пожаловании полку этих наград, а также складень, бывший на шее корнета Лысенко в момент взятия Костюшко, и икона, полученная в подарок от жителей освобожденного харьковскими уланами болгарского города Кюстендила.  Особенно богатой была музейная коллекция оружия и униформы — мушкеты, винтовки, ружья, дуэльные пистолеты, пики, полковые мундиры и уланские шапки разных лет. Немало было и трофеев — французские тесаки и пистолеты, японская пика и седло времен войны 1904–1905 годов, китайское знамя, добытое бывшим офицером полка во время кампании 1901 года. Украшала коллекцию старинная шведская пушка времен Северной войны, найденная под Нарвой в имении барона Корфа и подаренная бароном своему зятю — командиру Харьковского полка Виктору Платоновичу фон Кругу. По чертежам, добытым в Главном Артиллерийском Управлении, полковник фон Круг заказал для пушки лафет и подарил ее музею.

Многие экспонаты полкового музея были связаны с Харьковом. Например — копия картины «Полковой город Харьков в начале XVIII века» из музея изящных искусств при Харьковском Императорском университете, атлас Харьковского наместничества с топографическим описанием 1787 года, реестр Харьковского гусарского полка 1766 года, формуляр полка за 1651–1892 годы, телеграммы и поздравительные адреса от Харьковской городской думы, а также икона, подаренная Думой полку ко дню 250-летнего юбилея в 1901 году. Еще один интересный документ — полковничий универсал сотнику Харьковского слободского полка Федору Григорьеву от 17 марта 1690 года был подарен музею потомком сотника — бывшим однополчанином и историографом полка Евгением Александровичем Альбовским.  Написанные им книги — «История Харьковского слободского казачьего полка», «Харьковские казаки» и другие также хранились в музее. А еще — портреты и статуэтки государей и шефов, отдельные снимки и фотоальбомы, акварели униформ, издаваемые музеем открытки — список экспонатов можно продолжать еще очень долго…
Пожалуй, самой уникальной из этих экспонатов была «Почетная книга» полка, в которой были собраны автографы всех государей, при которых полк нес службу — от царя Алексея Михайловича до Государя Императора Николая II. Последний русский монарх расписался в книге, посетив харьковских улан в 1912 году.

Неподалеку от Белостока, где квартировал 4-й уланский Харьковский полк, раскинула свои реликтовые чащи знаменитая Беловежская Пуща. С незапамятных времен в ней охотились монархи — князья, польские короли, русские цари.… В конце XIX века в обмен на земли в других губерниях Пуща перешла в собственность императорской семьи и сделалась предметом внимания и заботы. В царские леса было завезено большое количество дичи, налажена егерская служба, охрана лестных массивов и зверей. А для русских царей, изредка приезжавших сюда поохотиться, был построен великолепный дворец.  Во время революционных беспорядков 1905 года царский дворец и охотничьи угодья в Беловежской Пуще охранял Харьковский полк, тогда еще драгунский. В последующие несколько лет поохотиться в Пущу приезжал Великий Князь Николай Николаевич — двоюродный дядя царя, Генерал-Инспектор кавалерии, Председатель Совета Государственной обороны, Главнокомандующий войсками Гвардии и Петербургского военного округа; охрану высокой особы обеспечивали тоже эскадроны Харьковцев. А летом 1912 года разнесся слух о том, что в Пущу приедет охотиться Государь с семьей. Стало известно, что Пуща на время пребывания в ней монарха будет взята под усиленную охрану войск. Для этой цели решено было задействовать батальон пехоты, полк казаков и один из полков 4-й кавалерийской дивизии на выбор — 4-й гусарский Мариупольский или 4-й уланский Харьковский.  Харьковские уланы не сомневались в том, что почетная миссия охраны царской семьи будет доверена именно их полку, который уже семь лет охранял Пущу, великолепно изучив за это время местность и обстановку. А вот начальник дивизии, недолюбливавший улан и благоволивший к гусарам, был на этот счет другого мнения. С просьбой о назначении в охрану Государя гусар он обратился к генералу Брусилову — своему хорошему знакомому, занимавшему в то время должность помощника командующего войсками Варшавского военного округа. Узнав об этом, командир полка Виктор Платонович фон Круг отправился к самому командующему и в личном докладе заявил, что его уланы способны справиться с задачей лучше. В спорном вопросе был запрошен Петербург, и министр Двора генерал-адъютант граф Фредерикс высказался за несение охраны Харьковскими уланами. Полк возликовал!  Начались приготовления — пригонка обмундирования и отбор лучших солдат. Полковой хор трубачей был срочно усилен несколькими солистами, специально нанятыми в Варшаве. А как же иначе, ведь штаб Харьковского полка и один из эскадронов должен был располагаться в деревне в непосредственной близости от царского дворца! Остальные эскадроны, а также пехота с казаками несли службу на границах Пущи.
Самая большая изба в центре деревни Сточек была отведена под офицерское собрание и штаб полка. В ожидании царственных особ на улицах деревни была наведена полная чистота, дворы и избы украсились уланскими пиками с желто-белыми полковыми флажками-флюгерами, а при въездах в деревню выросли деревянные «грибки» для дневальных.
Вскоре в Пущу стали прибывать различные службы Двора, лошади Государя, Великих Княжон и даже крохотный пони Наследника. А 28 августа 1912 года в Беловеж наконец приехали в сопровождении свиты долгожданные Августейшие Хозяева.   «Началась для нас жизнь, полная восторгов и волнений, — вспоминал много лет спустя в эмиграции один из офицеров 4-го уланского Харьковского полка. — Каждое утро Великие Княжны делали прогулку верхом в сопровождении конюшенных офицеров. Едва заметив их появление из дворцового парка, дневальный улан зычным голосом кричал: «Дежурные, дневальные, на линию!» Крик передавался по всей деревне и, конечно, не только дневальные, а все офицеры и уланы выскакивали из дворов полюбоваться Высокими амазонками. Великие Княжны, проезжая, здоровались с группами и отдельными уланами легким поклоном, на который следовало громкое уланское: «Здравия желаю Ваши Императорские Высочества!». Это, видимо, их очень забавляло, так как вскоре мы заметили, что они стали проезжать не группой, как раньше, а поодиночке, по старшинству, на дистанции 20-30 шагов. Таким образом «здравия желаю» неслось почти беспрерывно во все время их проезда…»  Особенно громко и лихо Харьковцы старались ответить на приветствие младшей Великой Княжны — Анастасии Николаевны. Секрет был прост. Из четырех Великих Княжон Ольга Николаевна была Шефом Елисаветградских гусар, Татьяна Николаевна — Вознесенских улан, Мария Николаевна — Казанских драгун. А вот Анастасия Николаевна, в отличие от сестер, «своего полка» еще не имела. По этому поводу сестры даже подтрунивали над Анастасией, говоря, что она получит шефство пожарной команды. А Харьковский полк как раз не имел Шефа — после того как скончалась Великая Княгиня Александра Петровна. Так что полк, можно сказать, был «на выданье». Нетрудно догадаться, какая тайная мечта владела сердцами всех Харьковцев — от командира до рядового улана. Увы, мечте этой так и не суждено было сбыться…  Нередко уланам выпадало счастье приветствовать Государыню, проезжавшую в коляске с Наследником. И Государя Императора — когда он отправлялся на очередную охоту. В самой охоте участвовали не уланы, а солдаты пехотного батальона, выполнявшие функцию загонщиков. Зато вечером после каждой охоты офицеры и уланы непременно приглашались посетить «штреке» — так называлась торжественная охотничья церемония осмотра и подсчета добычи, проходившая на площадке перед дворцом.

Регулярно встречались уланы со своим Императором и в церкви. Однажды Государыня Александра Федоровна заметила, что офицеры Харьковского полка во время богослужения скромно стоят у входа. Через флигель-адъютанта царица передала им свою просьбу, чтобы впредь офицеры всегда занимали место непосредственно за Императорской семьей.
После службы выходящую из церкви царскую семью встречал строй улан 3-го эскадрона, отвечавших громогласным «ура!» на приветствие монарха. Один из этих солдат по фамилии Стельмах однажды удостоился личной похвалы Его Величества. Выезжая на охотничьей дорожке молодую лошадь, Стельмах вдруг заметил, что его догоняют верхом Император и Великий Князь Дмитрий Павлович. Не растерявшись, улан круто повернул с дорожки, с места перепрыгнул широкую канаву и вытянулся по стойке смирно, отдавая честь. Подъехав, Николай II сказал: «Молодец улан, лихо взял канаву!» Этот случай, о котором по возвращении радостно взволнованный Стельмах доложил, согласно уставу, начальству, был отмечен в приказе по полку. А молодца-улана командир наградил серебряными часами.  Весь уклад жизни царственной семьи во время пребывания в Беловеже не носил официального характера. Командира и старших офицеров Харьковского полка Государь обычно приглашал к своему столу. Завтраки обычно были очень простыми, а общение — непринужденным. На одном из завтраков Его Величество отозвал в сторону Виктора Платоновича фон Круга и спросил: «Скажите, что я мог бы сделать приятное полку?» Командир ответил, что большой радостью для Харьковцев было бы производство в штаб-офицеры их товарища — ротмистра Кисилева. «Хорошо, — сказал Император, — только покажите мне его, чтобы я не ошибся». На следующий день в церкви командир специально поставил ротмистра Кисилева возле царя. А во время завтрака Николай II поздравил ничего не подозревавшего офицера с производством в подполковники и выпил за его здоровье.
В другой раз, узнав о том, что глубоко уважаемый уланами полковой священник отец Владимир Дубровский страдает тяжелой глазной болезнью, угрожающей полной слепотой, Его Величество немедленно повелел выдать священнику на лечение 500 рублей из личных средств — сумма по тем временам немаленькая…  За неделю до окончания охоты, в день своего полкового праздника — 5 сентября, Харьковские уланы пригласили Государя на торжественный обед. Его Величество ответил, что сожалеет, но быть на празднике не сможет, так как в этот день должен присутствовать при окончании больших маневров Варшавского военного округа. Во время посвященной полковому празднику аудиенции, которая состоялась после возвращения царя с маневров, командир полка принес Императору всеподданнейшую благодарность Харьковских улан за оказанное полку внимание. Полковой историк ротмистр Богданович поднес Его Величеству «Историю Харьковского полка со дня основания». А почетная книга, в которой Харьковцы собирали автографы всех Государей, при которых полк нес свою службу, обогатилась подписью не только Николая II, но и подписями Государыни, Великих Княжон, Наследника, Великого Князя Дмитрия Павловича, а также присутствовавших лиц свиты. Через несколько лет, когда Харьковские уланы лишатся не только царя, но и Родины, эту книгу удастся спасти и долгие годы она будет храниться в эмиграции у одного из офицеров полка…  В последние дни пребывания в Беловеже царь наградил капельмейстера полковых трубачей Демидова и штаб-трубача Плосского почетными золотыми часами, а полку пожаловал чучело убитого им дикого кабана с соответствующей надписью на серебряной дощечке. Это чучело вместе с полученными позже от управляющего Беловежской Пущей чучелами зубра, лисицы и оленьими головами с рогами украсило офицерское собрание 4-го уланского Харьковского полка в Белостоке. Здесь же, в память о счастливом периоде полковой жизни — охране Императорской охоты в Беловежской Пуще в 1912 году, была повешена картина «Охотничья дорога в Беловеже», поднесенная полку ее автором — известным художником-пейзажистом Яковом Броваром.

12 сентября Их Величества с семьей и свитой покидали Пущу, провожаемые искренней грустью всего окрестного населения и особенно Харьковских улан. Вот как вспоминал об этом событии один из офицеров полка: «Ярко иллюминованный маленький вокзал Беловежа и освещенный электричеством царский поезд. Перед отходом в окнах царского вагона показались, как бы в рамках портретов, образы Государя, Государыни с Наследником на руках и поодиночке всех Великих Княжон. Поезд тихо тронулся и перед нами проплыли незабываемые образы тех, за кого готовы были отдать жизнь Харьковские уланы. Проплыли… в вечность. Более мы их не видели…»

В истории военного искусства первая мировая война стала периодом заката эпохи кавалерии. Накануне войны многие военные специалисты утверждали, что с появлением дальнобойного и скорострельного нарезного стрелкового оружия, авиации, отравляющих газов и других новинок в науке уничтожения себе подобных роль конницы будет сведена к нулю. В 1914–1918 годах это мнение отчасти подтвердилось — значительной роли в войне не сыграла конница ни одной из стран-участниц. Лучше других показали себя русские кавалеристы, не раз являвшие чудеса мужества и героизма в боях. Не стали исключением и Харьковские уланы.  Войну 4-й уланский Харьковский полк начал на Северо-Западном фронте, вступив в Восточную Пруссию в составе 2-й армии генерала Самсонова. Едва уланы успели принять боевое крещение — 14 августа 1914 года в трехчасовом бою у деревни Саркитен, как наступление в Восточной Пруссии силами двух армий закончилось катастрофой. Два корпуса армии Самсонова были окружены и погибли вместе с командующим. Харьковцы избежали этой участи, так как действовали на крайнем правом фланге, удар же германцев пришелся на центр боевого порядка самсоновской армии… Переведенный вместе со своей дивизией в состав 10-й армии Харьковский полк дважды отличился в сентябрьских боях 1914 года. Удачная атака улан на вражескую пехоту при набеге на город Щучин 10 сентября была отмечена приказом по дивизии и благодарностью командующего армией. А 17 сентября у поселка Граево Харьковцы подверглись нападению германского гвардейского драгунского полка. При появлении противника эскадроны стояли спешившись, однако не растерялись — мигом вскочили в седла и бросились в атаку. 3-й и 6-й эскадроны ударили на драгун с фронта, а 2-й эскадрон во главе с командиром полка обошел неприятеля с фланга. Часть немцев Харьковцы изрубили и перекололи, часть — загнали в болото, взяв в плен трех офицеров и более сорока солдат. Следующий, 1915 год оказался критическим для русской армии. Германия бросила силы на Восточный фронт с целью разгромить Россию и вывести ее из войны. В январе немцы начинают наступление против 10-й армии, растянутой в линию на 170 километров, без резервов. Харьковский полк ведет оборонительные бои, порой нанося противнику чувствительные удары. Так, например, 29 января у деревни Кержек эскадроны Харьковцев в пешем строю штыковой атакой обратили в бегство три германские роты. Стремительного порыва улан не остановили ни глубокий снег, ни губительный пулеметный огонь противника. В феврале Харьковский полк был отправлен на оборону Осовецкой крепости, в марте его эскадроны поочередно посылались для прикрытия артиллерийских батарей и только в апреле полк был отведен в тыл для отдыха. После месячной передышки, в мае 1915 года, Харьковцы оказались на Северном фронте — в Прибалтике. Летом здесь на их долю выпали упорные бои. Особенно тяжелым был бой 12–13 августа на реке Экау, принятый отрядом под командованием полковника Кисилева — того самого, отмеченного царской милостью в Беловежской Пуще в 1912 году. Сдерживая наступление немцев, этот отряд в составе трех эскадронов Харьковского полка при трех орудиях и двух пулеметах сжег мосты через реку и препятствовал переправе противника. В непрерывном бою немцев удалось задержать почти на сутки. Пока уланы отбивались от наседавшего врага, корнет фон Ланг спасал полковую святыню — штандарт. Он принял его у тяжело раненного штандартного унтер-офицера и, пробравшись ночью по бездорожью, вывез штандарт в безопасное место. Орудие и два снарядных ящика, у которых были перебиты все запряжные лошади, вынужденные отступить уланы вывезли на собственных конях. Кроме корнета фон Ланга, в сражениях первых двух лет войны сумели отличиться многие офицеры Харьковского полка. Назовем лишь некоторых из них. Корнет Романский в бою у с. Кержек под пулями бросился наперерез эскадрону, идущему в занятое противником село и предупредил об опасности. В мае 1915 года Романский с уланским разъездом атаковал вдвое сильнейший неприятельский разъезд, взял в плен офицера и шесть рядовых, а остальных уничтожил. Поручик Василий Жуковский во время похода в Восточную Пруссию в 1914 году с разъездом, выдав себя за австрийцев, пробрался на железнодорожную станцию Россель в тылу у немцев и уничтожил телеграф.

Революционное брожение и разложение армии, начавшееся после февраля 1917 года, меньше других затронуло кавалерийские части. Несмотря на возникновение в полках конницы комитетов, эти полки еще несколько месяцев сумели сохранять дисциплину, а значит — боеспособность. 23 августа 1917 года Харьковский полк вместе со 173-м пехотным Каменецким полком провел разведку боем у мызы Силламуйжа. Под пулеметным огнем, без выстрела, бросились уланы в штыковую атаку и после 12-минутной схватки выбили немцев из окопов. В то время даже небольшой успех на фронте ценился высоко. Командир Каменецкого полка специальным приказом поздравил своих солдат и Харьковцев «с первой победой после долгого сидения в окопах и кошмара революционной неурядицы».
Кавалерия стала последним оплотом командования, использовавшего ее для разоружения вконец разложившихся пехотных частей. Правда, ненадолго. Так, Харьковский полк, в начале октября 1917 года участвовавший в расформировании стрелковой дивизии, вскоре сам становится жертвой тлетворного влияния «свободы». Как и вся Россия… После октябрьского переворота власть в полку окончательно захватил солдатский комитет. Большевики распространили обращение к «товарищам уланам», призывавшее осудить «посягателей нашей свободы» — Каледина, Краснова, Дутова…. В конце декабря 1917 года полк, от которого уже мало что оставалось, в составе 4-й кавалерийской дивизии был направлен большевиками на Дон — против «посягателей». Туда же поодиночке пробирались офицеры бывшего 4-го уланского Харьковского полка….

22 февраля 1918 года только что созданная Добровольческая армия под командованием генерала Корнилова выступила из Ростова, держа путь на Кубань. Начался легендарный «Ледяной поход». Три с половиной тысячи плохо одетых и слабо вооруженных бойцов — вот и вся армия. Да несколько сотен беженцев, включая женщин и подростков. Восемь трехдюймовых пушек и несколько снарядов на всех, винтовка и горсть патронов у каждого. На что надеялись эти люди? Все они сознавали, что вряд ли смогут спасти Россию. Их целью было — спасти хотя бы русскую честь. В Белом движении участвовали многие офицеры 4-го уланского Харьковского полка. Но первыми начавшими были ротмистр Сергей Скачков, штабс-ротмистр Константин Иванов, братья Александр и Николай Зубовы — корнет и поручик. В 1-й Кубанский или «Ледяной» поход Добровольческой армии эти Харьковские уланы выступили в составе офицерского эскадрона, насчитывавшего в своих рядах 62 всадника на тощих изнуренных лошадях. Все всадники были без шашек… Поход сопровождался непрерывными боями с превосходившими силами большевиков. В одном из таких боев офицеры Харьковского полка имели шанс встретиться со своими бывшими солдатами. Вот как описывает этот бой генерал Деникин в своих «Очерках русской смуты»: «Утром перед выступлением из Хомутовской большевистский отряд — несколько эскадронов 4-й кавалерийской дивизии с одним орудием — подошел вплотную к станице и открыл по ней ружейный и артиллерийский огонь. Охранялись добровольцы плохо: пока еще не было надлежащей выносливости в трудной солдатской работе. На окраине станицы, ближайшей к противнику, стоял обоз, и нестроевые с повозками, сломя голову, помчались по всем направлениям, запрудив улицы и внеся беспорядок. Вышел Корнилов со штабом, успокоил людей. Рассыпалась цепь, развернулась батарея; после нескольких выстрелов и обозначившегося движения во фланг нашей сотни большевики ушли». А добровольцы двинулись в дальнейший путь. Впереди у них были долгие версты похода, тяжелейшие бои, неудачный штурм Екатеринодара, огромные потери и смерть Корнилова. Гражданская война только начиналась… Остатки же бывшего Харьковского полка находились на Дону недолго. В конце марта полк, все еще продолжавший формально существовать, прибыл под Москву. Здесь, на станции Николо-Перерва, 20 марта 1918 года 4-й уланский Харьковский полк был расформирован.
Но история полка на этом не прекратилась. Продолжили ее те, кому полк был по-прежнему дорог, кто с гордостью носил имя Харьковских улан и не спешил с ним расставаться. Под штандартом возрожденного в белой армии родного полка Харьковские уланы прошли весь тернистый путь гражданской войны. Те из них, кто оказался в эмиграции, продолжали бережно хранить штандарт, некоторые чудом спасенные реликвии из полкового музея, воспоминания и чувство полкового братства. Судьба разбросала последних Харьковских улан по всему свету. Насколько разными оказались их жизненные пути, можно представить на примере троих братьев-однополчан, принадлежавших к старинной слобожанской семье и полковой династии Булацелей. Георгиевский кавалер подполковник Аркадий Сергеевич Булацель, назначенный во время войны командиром эскадрона Николаевского кавалерийского училища в Петрограде, остался в Советской России и был расстрелян в 1921 году. Илья Сергеевич Булацель доживал свои дни во Франции и в 1951 году вместе с несколькими однополчанами торжественно отпраздновал 300-летие родного полка. Но, пожалуй, самая интересная судьба досталась третьему брату — Сергею Сергеевичу Булацелю. Октябрьский переворот ротмистр 4-го уланского Харьковского полка встретил в Персии в составе Персидской казачьей Его Величества Шаха дивизии — личной гвардии персидского монарха, созданной еще при Александре II по образу и подобию русского Собственного Его Величества Конвоя. Булацель был командирован в эту дивизию в качестве военного инструктора летом 1917 года и в течение последующих трех лет занимал в ней ряд командных должностей. Именно ротмистру Булацелю обязан своей карьерой иранский Шах — Реза-шах Пехлеви. Служа под началом Харьковского улана, будущий Шах дважды подавал ему рапорт об отставке. И дважды Булацель отклонял рапорт, а Резу дружески уговаривал не горячиться и не оставлять службу. Если бы не Сергей Сергеевич, Реза Пехлеви никогда бы не дослужился до командира казачьей бригады. Но он дослужился, совершил военный переворот, стал военным министром, премьером и, наконец, Шахом Ирана.

А Сергей Сергеевич Булацель осел в Марокко и дожил до 1971 года. Как и его брат Илья, Сергей Булацель оставил интересные воспоминания о службе в 4-м уланском Харьковском полку. Пожелтевшие листы рукописи этих воспоминаний, пара статей в эмигрантских газетах, несколько фотографий и полковых знаков в коллекциях, парадная форма одного из братьев в частном французском музейном собрании и вывезенный в Москву из занятой советскими войсками Европы полковой штандарт — вот, пожалуй, и все, что осталось сегодня от 4-го уланского Харьковского полка.

Автор: АРТЕМ ЛЕВЧЕНКО

Поделитесь в социальных сетях прямо сейчас:
Share on Facebook
Facebook
Tweet about this on Twitter
Twitter
Share on VK
VK
Share on Google+
Google+
Flattr the author
Flattr
Share on LinkedIn
Linkedin
Share on Reddit
Reddit
Share on StumbleUpon
StumbleUpon