ВОСПОМИНАНИЯ УЧАСТНИКА ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ, ПЕРСОНАЛЬНОГО ПЕНСИОНЕРА Н. И. ВАНЖУЛЫ

Ванжула Нестор Иванович (08.11.1906, с. Потоки Кременчугского уезда – 08.02.1987, г. Кременчуг). Трудовую деятельность начал учеником сапожной мастерской. В 1930-1939 гг. работал в 15-й стройконторе станции Кременчуг. С августа 1939 по 1941 г. – на партийной работе в политотделе VII отделения станции Кременчуг. С июля 1941 г. принимает участие в организации эвакуации семей железнодорожников и населения города.

По распоряжению Народного Комиссариата Путей Сообщения был направлен на Ашхабадскую железную дорогу партработником (1941-1944). В апреле 1944 г. откомандирован в распоряжение ЦК КП Украины, где получил назначение на должность инструктора Тернопольского обкома КП Украины (1944-1948). В 1948-1952 гг. секретарь Скалатского райкома КП Украины.

В 1952 г. возвращается в Кременчуг, где занимает должность инструктора политотдела V отделения Южной железной дороги станции Кременчуг. В 1956-1968 гг. (до ухода на пенсию) работал на разных должностях на станции Кременчуг. Нестор Иванович Ванжула умер 8 февраля 1987 г.

Воспоминания написаны в 1986-1987 года.

Город Мары – областной центр, его разделяет на две части река Мургаб, на улицах много зелени, есть большой городской сад. Вдоль улиц с обеих сторон арыки, по которым непрерывно течёт вода, дающая жизнь деревьям, а людям прохладу. Есть железнодорожный клуб, расположенный в саду. Здание клуба одноэтажное, сложенное из саманного кирпича.

В Марах сначала квартиры не было, и я ночевал в инструкторском кабинете, а большую часть времени находился на линии. Участок мне дали Мары – Уч-Аджи. Большая часть этого участка находилась в Каракумах. На станциях небольшие посёлки, где в основном живут железнодорожники, обслуживающие железную дорогу.

Нужно ехать за семьёй. Но квартиры всё ещё нет. Начальник политотдела т. Храпов обещал дать квартиру в скором времени. А пока не разрешал съездить за семьёй. Потом НГЧ пообещал комнату. Я получил разрешение и поехал за семьёй. 8 или 9 декабря выехал в Китаб. На станции Карши пересадка. На станцию Китаб поезд идёт только утром. Пришлось заночевать в Карши. Ночлег мне предложил т. Неухатько. У него здесь была комната, в которой он жил с женой. От Неухатька я узнал, что мой сын Толя умер 4 декабря 1941 года четырёх лет от роду.

На второй день я уже был в ауле, но здесь семьи, т.е. жены и дочери не застал. Они лежали в больнице в Китабе, их мучила тропическая малярия. В больнице пришлось дать расписку о том, что я к ним претензий не предъявлю. Так я забрал жену и дочь. На них были кости да кожа. И та жёлтая. Люба вовсе на ногах не держалась, пришлось нести на руках. Пока Люба находилась в больнице, мы с Таней сходили в аул, забрали пожитки. Сходили на кладбище, простились с могилкой сына Толика и на следующий день выехали из Китаба в Карши.

На поезд Ташкент – Красноводск, который проходил через станцию Карши, пассажиров была тьма-тьмущая, а он уже был переполнен. Спасибо товарищам, которые здесь жили и работали. Они помогли нам сесть в вагон, а вещички уже подали через окно.

По приезду на станцию Мары оказалось, что обещанной комнаты пока ещё нет. Поселились мы в инструкторской и три дня здесь ночевали на полу, пока наконец-то нам дали комнату. Потеснили жильцов в железнодорожном доме на улице Пушкина. Пробили дверь наружу, соорудили небольшую веранду со ступеньками. В НГЧ дали железную односпальную кровать. А вместо матраца положили доски. А Любе сделали кровать из деревянных ящиков.

Наступил 1942 год. Очень тяжёлый был для нас этот год. Мы не имели никаких запасов. Деньги, полученные за два месяца отступления, 1200 руб., и за октябрь – 600 руб., были израсходованы. По карточкам на троих получал 900 грамм хлеба, крупы — 1кг на месяц, иногда вместо мяса давали копчёную рыбу. И всё. На базаре цены на продукты были очень высокие. Начались дни постоянного недоедания. На станции Мары в ресторане был организован продовольственный пункт для эвакуированных. На этом пункте иногда удавалось получить суп в кастрюльку. Это удавалось лишь тогда, когда смилостивится над тобой выдавальщик. Стоять с кастрюлькой и просить похлёбку было крайне стыдно. Но что поделаешь? Приходилось стоять, терпеть грубости, выслушивать всякие упрёки, лишь бы дали суп: дома кушать хотят. В железнодорожной столовой тоже готовили обеды, которые выдавали по карточкам: суп, заправленный чайной ложечкой хлопкового масла. Иногда удавалось достать (купить) кусок хлопкового жмыха. Дома жмых растирали и добавляли немного ячневой муки (которую тоже сами мололи вручную) и пекли лепёшки. Они казались очень вкусными. Благо, там у нас соль была бесплатная и суп и лепёшки засаливали так, что трудно было есть, зато казалось, что лучше наедаемся.

При крайне тяжёлом материальном положении так ещё пришла повестка явиться на комиссию. Прошёл комиссию, определили в воинскую часть, забрали паспорт. Пошёл в политотдел к начальнику за расчётом. Жена в это время дома готовит вещмешок. Правда, в него нечего класть. Только кружка, ложка, бритва, полотенце и всё. Дома настроение прескверное. Когда я сказал начальнику политотдела, что мобилизован и чтобы бухгалтерия произвела расчёт, т. Храпов (начальник политотдела) стал звонить военкому и через несколько минут разговора сказал мне, чтобы я забрал документы в военкомате. Потом я узнал, что был приказ ГКО эвакуированных железнодорожников в армию не брать. Кроме того, был Указ Президиума Верховного Совета СССР о введении военного положения на железных дорогах, а всех железнодорожников на период войны считать мобилизованными для работы на железнодорожном транспорте. Так я остался работать.

В 1942 г. был назначен заведующим парткабинетом вместо ушедшего в армию т. Селезнёва. Теперь мне прибавили зарплату 50 рублей. Стал получать 550 рублей. Работая зав. парткабинетом, начал выпускать листовку Совинформбюро.

До войны при политотделе была отделенческая редакция и типография, т.е. был шрифт и печатный станок. В войну, в 1942 г., редакцию ликвидировали, а типография осталась законсервированная. Так вот на этом станке мы (я и женщина-наборщица) печатали листок «От Советского Информбюро». После 24 часов я шёл в редакцию областной газеты. Здесь по радио принимали сводку Информбюро, потом набирали и печатали листок в 200 экземплярах. Утром из диспетчерской я передавал по селектору на линию отделения от Совинформбюро. Вслед за этим на каждую станцию, разъезд, путевым бригадам посылались листки «От Совинформбюро». За эту работу начальник отделения движения премировал меня 200 рублями. Листок «От Совинформбюро» мы выпускали до того времени, когда был упразднён политотдел на железной дороге, т. е. до июля 1943 г. Все работники политотделов, кроме пропагандистов, по приказу ГКО были переданы военкомам для мобилизации в Красную Армию. Я как завпарткабинетом остался на прежней работе, но уже при узловом парткоме.

В феврале 1944 г. согласно решению бюро ОК КП Туркмении я был назначен инструктором обкома. Впрочем, здесь недолго работал. О причинах расскажу ниже. Однажды прихожу домой, а Таня мне и говорит: «Я поступила работать». Оказывается, она ходила на курсы кондукторов в резерв и по окончании курсов её приняли старшим кондуктором. Это была тяжёлая работа, особенно для женщин. Да и кондукторов-женщин не было. Таня стала первой женщиной, которая в любую погоду, днём ли, ночью сопровождала нефтеналивные поезда, которые были так необходимы Красной Армии.

Поездным бригадам норма хлеба выдавалась в размере 900 г. Кроме того, в день поездки выдавалась так называемая наркомовская норма хлеба и другие продукты: сахар, рыба, крупа и т. п. С переходом на работу в обком КПТ я тоже стал получать по литерным карточкам больше хлеба и продуктов и лучшего качества. Жену из старших кондукторов по беременности перевели проводником в вагон начальника отделения, на облегчённую работу. Однако Таня и здесь не убереглась: приходилось носить вёдра с водой, а здоровье было слабое, и она родила преждевременно.

Теперь около неё в вагоне находилась и дочь Люба. До того Люба всё время была со мной в парткабинете и спала там, так как мне приходилось долго по вечерам быть на работе. Однажды Люба потерялась. Вечером мы шли домой, и на мосту через реку Мургаб Люба потеряла меня из виду и повернула не туда, куда нужно. А я иду и думаю, что она идёт за мной, как всегда, а когда оглянулся – нет Любы. Сюда-туда, вернулся назад и нашёл её, всю в слезах. Какая-то женщина утешает её, расспрашивает, как она очутилась здесь сама.

В общем, материальное положение наше улучшилось. Мы уже не голодали. И дочь стала наедаться. А то было так: заходим в магазин за хлебом, а она крошки хлеба на прилавке пальчиками собирает и в рот кладёт. Жалко было смотреть. Но к климату Туркмении, к изнурительной жаре никак не могли привыкнуть, всё время тянуло домой. Я написал письмо в НКПС и получил ответ, что партработников НКПС не имеет права отзывать. Написал в обком, а он взял да и утвердил инструктором. Но помог случай. В марте 1944 г. в Марыйский обком партии прибыл представитель ЦК КП Украины, который подбирал людей для работы в Украине. Вызвал и меня представитель ЦК и предложил ехать в Украину. Я принял это предложение с удовольствием.

И вот, наконец, нам дали крытый двухосный вагон без оборудования и мы погрузились. Нас было три семьи и несколько одиноких мужчин и женщин. 4 марта 1944 г. мы выехали со станции Мары. Когда проезжали Туркмению, затем Узбекистан, нам было тепло, днём даже жарко в вагоне. Но когда подъезжали к станции Илецкой, стало холодно, а в Саратове мы уже мёрзли. Постель – бедная, не греет. Потом на какой-то станции, после Саратова, нашли в вагоне печку, перенесли её в свой вагон, насобирали на станционных путях уголь, дрова, растопили печку и нагрелись. С печкой мы ехали до самого Киева. Долго ехали, больше месяца. В Киев приехали в начале мая ночью, выгрузились на товарной станции, так как попали под налёт немецкого бомбардировщика.

В ЦК КП Украины мне предложили ехать в Станиславскую область в распоряжение обкома партии. Но через несколько минут я узнал, что эта область ещё оккупирована немцами, а Тернопольская область наполовину освобождена. Я вернулся в ЦК и попросил, чтобы меня направили в Тернопольскую область. Просьбу мою удовлетворили. В Киеве собралось человек 15, направляемых в Тернопольскую область. Все они были без семей. Один я был с семьёй. В ЦК даже довольны были, что я не одинок.

Нам дали товарный двухосный вагон. До станции Великие Борки доехали благополучно. А дальше нас не отправляют. Простояли в Борках дней пять. Бессемейные ушли на попутные машины, а мы остались ожидать, когда нас прицепят к поезду. Поезда всё время шли с боеприпасами, и не хотели нас брать. И только после вмешательства райкома партии, нас прицепили к поезду с боеприпасами. Через некоторое время мы прибыли в Тернополь. Узел был разбит, действовали лишь несколько путей (кажется, четыре). Станция работала как проходная, потому что узел и город ежедневно подвергались артобстрелам. Кроме того, днём и, особенн, ночью, часто налетали фашистские самолёты и бомбили.

Нас отсюда быстро отправили по линии на станцию Збараж. В городе Збараж находился Тернопольский обком партии. Ночью наш поезд останавливался на перегоне Тернополь – Збараж, в лесу: разгружали боеприпасы. И только утром 18 мая 1944 г. мы прибыли на станцию Збараж. Станционные постройки, пути были разрушены бомбардировкой накануне. Восстановлен был только один путь, на который нас и поставили. Выгрузились и, по возможности, подальше от станции убрались.

Я пошёл в город Збараж, который находился в километре от станции, в обком партии. В обкоме мне дали подводу и только выехал из города, как немецкий самолёт снова налетел на станцию. Хорошо, что наших не задело. В Збараже нас поселили в одноэтажном польском домике: в одной комнате две семьи. Хозяева – польская семья — жили днём на кухне, а ночью – в погребе. Я получил назначение на должность инструктора отдела пропаганды и агитации Тернопольского обкома партии. В то время в обкоме работников было ещё мало, особенно в нашем отделе. Поэтому, как только я оформился, сразу стал ездить в командировки по области. В мае – июне побывал в Вишневецком и Кременецком райкомах партии по вопросу подготовки заседания бюро обкома. В июне 1944 г. Красная Армия перешла в наступление на Львовском направлении. Вслед за армией обком партии отправлял своих работников в освобождённые районы для восстановления советской власти. Я и т. Бобрышев Иван Иванович были откомандированы в Козовской район. Я – уполномоченным обкома, Бобрышев – в качестве секретаря райкома партии. С нами одной грузовой машиной ехали командированные в другие районы: Бережаны, Подгайцы, Монастырск, но эти районы ещё были в руках у немцев. Поэтому все заночевали в г. Козово. Ночью наши войска погнали немцев дальше и уполномоченные утром выехали в свои районы. Остались мы вдвоём с т. Бобрышевым в Козовой. На второй день прибыл один оперуполномоченный НГБ и зам. начальника милиции (начальника ещё не было) и одна дивчина на должность второго секретаря райкома комсомола. С этой дивчиной мы в первый же день выехали подводой одного поляка на сёла для восстановления советской власти. В сёлах находили оставшихся руководителей села, членов исполкома сельсоветов, собирали крестьян села и объявляли, что с этого момента здесь восстановлена советская власть. Я делал небольшой доклад о победах Советской Армии, о международном положении Советского Союза. Люди с большим интересом слушали эти доклады. Сёла Козовского района не были разрушены. Райцентр г. Козова также относительно уцелел, за исключением бывших домов евреев. Эти дома не только были разрушены, но даже кирпич увезён, так что оставались только фундаменты да подвалы, видно, не успели разобрать. Сами жители этих домов были либо расстреляны на месте, либо угнаны в лагеря смерти.

В июне 1944 г. в г. Збараж был раскопан большой ров, наполненный трупами женщин, детей, молодых и старых мужчин. В г. Козова обнаружили двух подростков – мальчика и девочку еврейской национальности, которые прятались в подвалах разрушенных домов всё время немецкой оккупации. Кое-кто из населения тайком им помогал продуктами. Правда, очень немногие. Наутро после нашего приезда эти дети вышли из своего заточения. Они были похожи на живые трупы: худющие, грязные, оборванные. Им была немедленно оказана медицинская помощь местным фельдшером. А затем их отправили в Тернополь.

В августе 1944 г. обком партии и другие областные организации переехали в Чертков, который почти не пострадал. Тернополь был полностью разрушен. Здесь негде было ни жить, ни разместить областные органы управления. Городские организации находились в подвалах разрушенных зданий. Мне обком разрешил выехать из Козовой в Збараж, чтобы перевезти семью в Чертков. К этому времени в Козово прибыл второй секретарь райкома т. Кононенко, председатель райисполкома т. Конюх, который впоследствии стал первым секретарём райкома. В 1946 г. из засады он был тяжело ранен бандеровцами и в больнице во Львове умер.

В Чертков мы с семьёй прибыли вечером. Нам дали 2-х комнатную квартиру в 4-х этажном доме. Потом нас уплотнили, подселив в квартиру ещё одну семью. В Черткове я пробыл недолго. Меня снова командировали в Козовский район уполномоченным обкома партии. Но уже не по восстановлению Советской власти, а по борьбе с бандитизмом. В Козовском районе орудовала крупная бандеровская банда. В сентябре 1944 г. бандеровцы попытались овладеть райцентром. Они окружили город с трёх сторон, открыли пулемётный и миномётный огонь. В то время в районе наших людей (т.е. работников советских органов и некоторых поляков) было около 30 человек. Они все перебрались в милицейское здание на второй этаж и из окон вели пулемётный и винтовочный огонь. Туго пришлось нашим людям. Как позже мы узнали, бандеровцев тогда было около 200 человек. Против 30! И только благодаря случайности бандеровцам не удалось овладеть райцентром. В это самое время на станции Козова стояла вертушка подвозившая на фронт боеприпасы. В хвостовом вагоне находилось зенитное орудие на случай налёта самолётов. Наш человек связался с командованием вертушки, и зенитчики открыли огонь из автоматической пушки по бандеровцам. Это и спасло райцентр. Однако с нашей стороны были потери – был убит военком.

Месяца два мы не могли бывать в некоторых сёлах (с. Конюхи, с. Ценив), где засели банды бандеровцев и сильным огнём из пулемётов встречали наших людей. Однако мы ежедневно выезжали в сёла, в которых хоть и были бандгруппы, но в небольшом количестве. Нередко нам приходилось возвращаться, не побывав в селе. Так, например, случилось в селе Олесив, в котором засела бандгруппа и обстреляла нас, при этом был убит наповал уполномоченный райкома (фамилию забыл).

Однажды мы спланировали решительную операцию в этом селе. Рано утром, ещё затемно, мы в количестве 20 человек выехали из Козовой в село Олесив. С нами было два красноармейца из ВВД со станковым пулемётом, установленном на санях, запряжённых парой лошадей. Руководил операцией начальник РО МГБ т. Заваригин. Он был верхом на лошади. Остальные члены отряда – на санях. Не доезжая до села, сани были возвращены обратно в райцентр, за исключением тех, на которых был пулемёт.

По плану операции мы должны были окружить село со всех сторон одновременно. Но получилось иначе. Заваригин на лошади и солдаты на санях вырвались далеко вперёд, тогда как мы, пешие, отстали. Правда, им удалось закрыть дорогу отхода бандгруппы, но ценой потери лошади, на которой ехал Завригин. Один солдат – пулемётчик был ранен. Тут и мы подоспели. Бандиты спрятались в схронах. Одного из них перехватила наша засада. Он рассказал, что в этом селе находится около 12 боевиков. Долго искали их схроны. Склад с оружием нашли с помощью задержанного бандеровца. Потом нашли схрон в погребе и вытащили оттуда 5 человек, а ещё три человека покончили с собой сами на чердаке одной хаты. Ещё одного вытащили из схрона мёртвым – сам застрелился из парабеллума.

Однажды наша разведка донесла, что в двух больших сёлах на стыке Козовского и Козловского районов есть крупная бандгруппа. Выехали мы: я, начальник МВО и МГБ, уполномоченный МВД Украины, секретарь РК КПУ города Козлова. Здесь планировали провести совместную операцию двух районов и прислали ещё небольшой отряд ковпаковцев на конях. Планировали одно, а вышло другое.

Был март 1945 года. Ночью наш отряд выехал из райцентра. К тому времени у нас уже были силы побольше, да и оружия прибавилось. Был даже один миномёт, правда, без прицела, но миномётчик стрелял хорошо.

Погода испортилась: пошёл сильный мокрый снег. Дороги раскисли, люди промокли. В одном селе остановились погреться. Вероятно, бандеровцы уже знали, что мы идём. Кроме того, отряд Козловского района прибыл в назначенное село раньше нас и спугнул бандеровцев и в нашем селе. К тому же, основная сила наша истребительный батальйон из 30 человек, ночью заблудились и утром вышли из другого направления, из другого села. Наш миномётчик, принял их за бандеровцев и обстрелял из миномёта. К счастью, человеческих жертв не было. Была убита одна лошадь подводчика. Наша группа (в основном, из руководящих работников) стала прочёсывать село. Группа во главе с зам. начальника милиции с пулемётом ушла в другой конец села в направлении предполагаемого отступления бандеровцев. Один бандит был убит, подобрано несколько винтовок, которые побросали удирающие бандеровцы.

Ковпаковцы тоже подвели: пошли не в ту сторону, наткнулись на засаду в селе Конюхи, и бандеровцы убили одну верховую лошадь. Обоз ковпаковцев повернул к нашему селу, но не с той стороны, откуда их ждали. В результате они были обстреляны из миномёта и пулемёта нашим отрядом. Одним словом, хотя и были убиты 12 бандеровцев и раскрыто несколько схронов, операция была неудачной: чуть своих не поубивали. Этой операцией руководил новый начальник РО МГБ (фамилии не помню).

В апреле 1945 г. в Козовском районе была проведена крупная операция по ликвидации бандгрупп войсками МВД. Были окружены одновременно 7 сёл и каждое из них в отдельности. В результате этой операции 13 главарей оуновцев были убиты, 200 бандеровцев извлечены из схронов, выловлено около 300 дезертиров, укрывающихся от мобилизации в Красную Армию. После этой операции я сложил свои полномочия по борьбе с бандитами и выехал в обком партии. Однако ненадолго. Только успел написать информацию-отчёт о ликвидации банд в Козовском районе, как снова в командировку. На этот раз нас, трёх человек, командировали в роту войск МВД. Эта рота, далеко неполная рота под командованием командира т. Макаренко, отправлялась на прочёсывание нескольких районов. Она была разделена на 4 группы: три группы по 15-18 человек. В этих группах находились и командированные от обкома партии. Они, кроме всего прочего, должны были наблюдать, чтобы солдаты не нарушали законов Советской власти. Таким образом, мы «прочистили» четыре района – Белобожнецкий, Коропецкий, Монастырский и Подгаецкий. «Прочёсывание» продолжалось 10 дней. После его окончания мы возвратились в обком партии.

День Победы над фашистской Германией меня застал в городе Козлове, где я был в командировке. Это был день величайшей радости. Сколько было оружия у работников советских органов, столько стреляли вверх, кричали «Ура!». Население, ещё не зная что случилось, попряталось, думали, что банда напала на райцентр. А когда узнали, все люди вышли на улицы, поздравляя друг друга, обнимались, целовались.

10 июля 1945 года обком командировал меня в Киев в Совет Министров УССР. Здесь с нами провели совещание-инструктаж и отправили на пункты репатриации советских граждан с удостоверениями Совета Министров о том, что мы являемся уполномоченными-агитаторами правительства УССР по приёму репатриированных советских граждан и по проведению с ними политической работы. Я был командирован на пункт приёма в город Брест.

В Бресте пробыл я 3 месяца – июль, август и сентябрь. Пункт приёма репатриированных из Германии советских граждан был расположен в зданиях бывшей польской офицерской школы, примерно в 3-х км от станции Брест, в лесу. На пункте в отдельные дни собиралось до 24 тысяч человек. Здесь их кормили, проводили санитарную обработку. Потом формировали группы и санитарными поездами отправляли на родину в разные регионы. Мне пришлось один раз сопровождать поезд с репатриированными по маршруту Брест-Барановичи-Сарны-Житомир-Киев-Умань-Знаменка-Кременчуг-Полтава-Харьков-конечная станция. По прибытию в Кременчуг я попросил начальника санитарного поезда (я был начальником эшелона), чтобы он сдал людей в Харькове сам, а я остался в Кременчуге.

Так я впервые после войны в 1945 году побывал на родине, дома. В квартире нашей жили чужие люди. Родительскую хату немцы сожгли, и мама жила у дочери Марфуши на Колхозной Горе в Дмитровке. Мария во время войны перебралась с семьёй в с. Пришиб, оставив маму одну на хуторе Рудыки. И уже после того, как немцы сожгли хату, маму забрала к себе Марфуша. Вообще жуткая картина была на родине моей. Немцы при отступлении сожгли все хаты, люди ютились, кто где мог. Большинство жили в землянках, кое-кто построил на пепелищах небольшие лачуги, наподобие той, в которой живёт братова жена Елизавета по настоящее время.

За эти несколько дней я проведал всех: маму, сестру Марфушу (её муж ещё был в армии), старшую сестру Тани – Марию. В городе тоже повидал кое-кого. Ночевал у Штефана Фёдора. Приехал я в Кременчуг поздно вечером. Когда Таня эвакуировалась с детьми, она не смогла забрать всю одежду, хотя её и было совсем немного. Она оставила у Марии мой кожаный пиджак, плащ, валенки и некоторые другие мелкие вещи, рассчитывая, что я свою одежду заберу сам. Однако при отступлении её забрать мне не удалось. Теперь я думал, что заберу всё, так как был крайне плохо обмундирован. Но забирать оказалось нечего: во время оккупации всё поизносилось.

Дело шло к зиме, а у меня не во что было одеться. Штаны и рубаху из х/б ткани Таня выменяла у солдата за бутылку самогона (самогон дали соседи). В хозотделе обкома мне выделили товар на сапоги. Он был кустарной выделки, но и ему я был рад. В сентябре после возвращения из Бреста мне в обкоме дали демисезонное пальто б/у («подарок из Америки»). Подшил к нему вату, и получилось зимнее. Очень часто мне приходилось выезжать на районы области попутными машинами. Так что тёплая одежда была крайне необходима.

Таня и Люба (жена и дочь) почти всё это время были дома одни. В Черткове Таня стала работать в столовой обкома партии. Это в 100 м от нашей квартиры. Так что перебежать можно было в лёгкой одежде. При чем, в Черткове не очень холодная зима была. Люба пошла во второй класс. Первый она закончила в г. Мары. Потом Таня работала сезонно в пионерлагере, выполняла общественные поручения. Она была кандидатом в члены КПСС. Вступила в Марах в самый тревожный год, когда под Сталинградом шли кровавые бои. Но в силу разных веских причин в члены КПСС она была принята в апреле 1947 г. За общественную работу много раз награждалась почётными грамотами горкома партии, горисполкома, обкома.

Выезды в районы области были небезопасны. Хотя уже и были разгромлены крупные бандформирования. Бандеровцы перешли к новой тактике: организовывались небольшие  (в 3-5 человек) бандбоёвки. Для проведения крупных операций объединялись в более крупную группу. Я имел случай быть свидетелем действия против такой группы бандитов. Это было в Борщёвском районе, куда я был командирован для ознакомления и оказания помощи в агитационно-массовой и культурной работе. В район прибыл в период жатвы и обмолота хлебов. В районе работников культучреждений не было, все разъехались по сёлам. Секретарь райкома т. Терещенко порекомендовал съездить в одно село, где работала группа районных работников по хлебозаготовке во главе со вторым секретарём райкома т. Пащенко и уполномоченным ОК КПУ т. Хорошенко. В этом селе находился коллектив художественной самодеятельности районного клуба.

Село большое, расположенное в долине, внизу посреди села протекает речушка. Часть крестьян села была организована в колхоз. За селом на возвышенности стояли стога хлеба, на току установили молотилку и здесь же находилась охрана тока, вооружённая пулемётом. Группа, работающая по хлебозаготовке, состояла из 12 человек. К вечеру члены группы разошлись в разные стороны обедать. Участники самодеятельности в сельском клубе готовили концерт. Здесь собиралась молодёжь и взрослые.

Секретарь райкома и уполномоченный обкома собирали в сельсовете совещание сельского актива. Я тоже был в сельсовете и только собрался идти в клуб. Со мной вышел из сельсовета секретарь райкома, собираясь переодеться, пока сойдутся люди. Вышел за своей шинелью и уполномоченный. Это спасло всех нас от окружения бандгруппой. Эта банда была вооружена винтовками и пулемётом. Как потом было установлено, группа состояла из 28 человек и они успели пройти рейдом несколько районов. Считая, что все мы находимся в здании сельсовета, они его и окружили, дали залп из винтовок. Одновременно застрочил пулемёт.

Секретарь райкома бросился бегом на ток, я побежал за ним, но скоро потерял его из виду. За зданием сельсовета стояла тачанка секретаря райкома. Бандиты сожгли её, а лошадей, личные вещи секретаря и уполномоченного забрали. Сельский актив напугали и разогнали по домам. Под обстрел банды попал оперуполномоченный МВД, который был смертельно ранен. Эта банда в тот же день в соседнем селе обстреляла обоз с хлебозаготовкой, ранив уполномоченного РК КПУ, а его кучера убили.

В ноябре 1946 года обком КПУ и областные организации переехали в город Тернополь. К этому времени в городе было отремонтировано несколько домов, в которых и разместили организации. Я получил квартиру; комната и кухня. В комнате окно заложено кирпичём и оббито железом. Только вверху – 2 форточки застеклены. Чтобы попасть в кухню, надо было выйти в общий коридор (в подъезд). Но зато квартира была в самом центре. Рядом две школы: русская и украинская. Здесь мы прожили до 1948 года.

1947 год был тяжёлым годом. В восточных областях страны случился неурожай, в западные области с востока и центра люди ехали за хлебом, картошкой и другими продуктами. Потому и здесь стало голодно. Нам в обкоме партии выдали за деньги по центнеру картошки. Сначала мы поставили её в кухне, но когда она начала прорастать, мы решили вынести её в подвал, откуда её у нас благополучно украли, а на базаре цены росли с каждым днём. Для того, чтобы протопить в квартире, жене приходилось собирать кусочки угля на железнодорожных путях.

В 1947 г. умерли моя мама и брат Андрей. Это известие мне привезла жена племянника – сына брата Андрея.

В конце декабря 1947 г. меня пригласили к первому секретарю обкома партии т. Компанцу И.Д. Здесь были все члены бюро. Мне предложили ехать в Скалатский район вторым секретарём райкома партии. Это было так неожиданно, что я начал было отказываться, а потом понял, что это бесполезно, и согласился. На районном партийном собрании в городе Скалат 4 января 1948 г., где и я присутствовал, меня избрали вторым секретарём РК КПУ. Первым секретарём была женщина Каргина Варвара Даниловна. Район был небольшой и, как говорил секретарь обкома, «тихий», т.е. бендеровцы не проявляли себя.

До моего приезда в районе были организованы инициативные группы по созданию колхозов в сёлах Колдиевка, Пизнанка и Зарубинцы. В колхозе села Пизнанка не был засеян озимый клин. Здесь только обобществили тягловую силу, инвентарь и немного посевного материала. На районном собрании представитель обкома резко критиковал райком партии за то, что до сих пор в районе слабо ведётся работа по коллективизации сельского хазяйства. Поэтому сразу после районного собрания были выделены группы товарищей по организации колхозов в новых сёлах: Галущенцы, Жеребки, Новосилка, Старый Скалат, а также были посланы товарищи в сёла Колодиевка и Пизнанка для организации колхозов.

С активизацией работы по коллективизации сельского хазяйства, активизировались и банды бандеровцев. В начале января 1948 г. в селе Жеребки была обстреляна группа товарищей, работающая по организации колхозов. Был убит штатпроп райкома партии, и по сути была сорвана работа по коллективизации. В январе этого же года работала группа товарищей, возглавляемая заведующим отделом агитации и пропаганды т. Худиком, в селе Новосилка. Село насчитывало 350 дворов. Этой группе удалось собрать 50 заявлений о вступлении в колхоз. 29 января состоялось организационное собрание, было избрано правление колхоза, председатель и два бригадира, выделен массив из бывшего фольварка для посева ярых культур. Группа продолжала работу в селе.

15 февраля группа бандеровцев обстреляла наших людей. Был ранен штатпроп т. Бугаенко, а заведующий отделом райкома т. Худик был схвачен бандитами и убит выстрелом в затылок из пистолета, а труп его прикопали на пашне и нашли его только 2 мая. Всё это очень отрицательно подействовало на первого секретаря т. Каргину. Она заболела, а вскорости уехала в другой район на должность заведующей сберкассой. Первым секретарём райкома стал т. Хоменко И. К., а начальником райотдела МВД прибыл т. Присяжный З. С.

Однако украинские буржуазне националисты продолжали свои чёрные дела. В конце февраля в селе Новосилка бандиты избили всех членов колхоза, т.е . тех крестьян, которые подали заявления о вступлении в колхоз. Дали им по 25 палок. А пятерых убили, в том числе бригадира и заведующего клубом. Хотели убить и председателя колхоза, но он забрался на чердак свого дома, выбил черепицу в крыше и стал звать на помощь. Бандиты подожгли дом. Из района увидели огонь и немедленно выехала пожарная машина, а также прибыли работники МГБ и МВД. В ту же ночь в с. Пизнанка бандиты убили 5 человек, в том числе секретаря сельсовета, которого задушили и повесили за ноги. После такой акции бандитов люди боялись выходить на работу в колхозы. В селе Новосилки колхоз так и остался только на бумаге. А в селе Пизнанка пришлось весной посевную проводить силами работников МТС и уполномоченных райкома партии и райиспокома.

В селе Старый Скалат также был организован колхоз. Правление колхоза и его председатель более активно брались за работу. Были обобществлены лошади, инвентарь, проведена посевная кампания. Председатель проводил заседания правления, совещания с активом. Однажды после очередного заседания правления председатель шёл домой. Его перехватили бандиты, набросили ему на шею проволоку и задушили. Потом посадили на каменную изгородь его двора и привязали верёвкой к дереву. Так и просидел до утра труп председателя.

После этого случая были приняты ответные репрессивные меры. Из Старого Скалата и из соседнего села Полупановка были вывезены семьи бандеровцев и пособников бандитов. Эти меры подтолкнули процесс организации колхозов в других сёлах. Их стало больше. Но и работы районным органам власти стало значительно больше. Ни один председатель колхоза,. бригадир или члены правления, а также ни один сельсовет не работали в полную силу без уполномоченного райкома и райисполкома. Причина была в страхе перед бандитами. Вообще чертовски трудно было работать в сёлах в то время. Наряду с физическим запугиванием крестьян, в сёлах велась агитация против колхозов, против техники, против советской власти. Многочисленные секты баптистов, штундистов, «последователей святого письма» и прочие вели подрывную работу, пускали разные слухи. В колхозах начался падёж лошадей, хотя кормов было в достаточном количестве.

Особенно тяжело приходилось работать в период хлебозаготовок, подписки на газеты и т.п. Например, уже в 1949 г. наша группа в селе Зарубинцы проводила подписку на газеты. Группу возглавлял директор средней школы города Скалат и председатель колхоза т. Тоник. Когда они зашли в одну хату, оттуда роздалась автоматная очередь. Председатель был убит наповал, а директор школы ранен.

В 1949 г. я был уполномоченным по уборке и обмолоту урожая в с. Зарубинцы. Колхозники успешно провели уборку зерновых, свезли снопы на ток и в день начала молотьбы поднесли мне венок из пшеницы и торжественно надели на шею. Колхозники шутили, требовали «могорич». Было весело, день прошёл успешно, молотилка работала без перебоев, а наутро колхозники и я узнали, что ночью бандеровцы задушили того колхозника-кладовщика, который подносил мне венок.

Всё это свидетельствовало о том, что в районе не так тихо, как мне говорили в обкоме партии. Здесь, как оказалось, действовала сильная группа бандитов. Однако работники МГБ во главе с начальником т. Присяжным З.С. напали всё-таки на след банды и она была ликвидирована в ходе боя. Несмотря на трудности, колхозы всё же крепли. Уже к 1952 г. почти всё население района было организовано в колхозы. Правда ещё была неразбериха в планировании. Нам в район ежегодно планировалася посев чумизы и коксагыза. Коксагиз ещё как-то рос, а чумиза никак не хотела расти. Посеют её на корм бурьян задушит: она позже буряна всходит. Посеют на семена с прополкой вырастает толстая, как камыш. Ни одна корова её не угрызёт. И никогда не успевала дозреть до зимы: пропадала. И труд пропадал. А нам всё спускали сверху план и требовали из области посевов чумизы. Словом, в 1952 г. работать стало значительно легче, но мне не пришлось продолжать.

Обком партии, повидимому, по указанию свыше начал кампанию по перестановке кадров райкомов и райиспокомов. В райисполком прислали председателем товарища из местного населения. В райкоме тоже произошла перестановка. Третий секретарь – товариш из местного населения – был передвинут на второго, зав.женотделом – на третьего секретаря, бывший предрайисполкома – на первого.

Первый секретарь т. Хоменко был откомандирован на учёбу, а мне предложили Бережанский район. Бережаны – большой город и район большой. Ну и оклады больше. Но меня тянуло на родину и я, воспользовавшись случаем, подал заявление в обком об отпуске меня из области. Мою просьбу удовлетворили. В обкоме тоже произошёл в некотором виде переворот. Ещё ранее т. Компанец был переведён первым секретарём в Закарпатскую область, Дружинин – на ответственную стройку парторгом. К нам прислали первым секретарём обкома т. Профилова. Вторым был назначен т. Зозулев (ранее он был по кадрам). Секретарями были Загуменный и Дорохович. После перестановки в райкомах и обкоме всех «старых» убрали. Избрали новых. Первым секретарём был избран т. Шевчук, вторым – Дебелый, бывший зав. сельским отделом обкома, только что окончивший Высшую партийную школу при ЦК КПУ.

В 1952 г. дочь закончила среднюю школу, уехала в Черновцы, поступила в университет на факультет романо-германской филологии, а мы с женой Таней уехали домой в Кременчуг. Я поступил на работу инструктором политотдела 5-го отделения железной дороги. В отделении мне дали наряд на вагон и в конце декабря я забрал жену. На станцию Потоки мы приехали уже в январе 1953 года. Кременчуг во время войны был до основания разрушен. Когда я был в 1945 г. в Кременчуге, то он был весь в развалинах. В 1949 г. мы приезжали в отпуск, уже было построено здание вокзала. Построен мост через Днепр (в 1945 г. был ещё деревянный). В 1953 г. Кременчуг ещё лежал в развалинах. Многие люди жили в подвалах разрушенных домов . С квартирами было очень трудно. Мы поселились у сестры жены на хуторе Рудыки в малюсенькой хатке, перестроенной из сарая после изгнания немцев. Прожили мы там полтора года и, видя, что квартиры не дождаться, решили построить своё жильё. Колхоз выделил участок земли, лесники железнодорожной полосы отпустили акации на сохи и в 1954 г. построили хату на хуторе Кияшки возле станции Потоки. Правда, пришлось туго: отделение дало кредит в 4 тысячи рублей.

Работал я в политотделе отделения станции Кременчуг инструктором. Участок у меня был Кременчуг – Полтава. Всё время был на колёсах. На месте в моём ведении были торговая организация ОРС-НОД-5, железнодорожные школы, железнодорожный техникум, мостовой завод (тепер КрАЗ), станция Большая Кохновка и станция Крюков. Кроме того, ещё было партпоручение: я был пропагандистом и вёл кружок по истории партии отделения дороги. Жена работала вначале сезонно в пионерлагере вагонного завода поваром, а потом поступила на работу на кожзавод, где проработала 6 лет до ухода на пенсию. В 1956 г. политотделы ликвидировали. Мне предложили должность бригадира слесарей по ремонту мотовозов в автобазе № 4 Южной железной дороги. Фактически я работал в отделе по кадрам и одновременно секретарём парторганизации. В 1960 г. база была ликвидирована, мотовозы переданы Полтавской базе. В это же время было ликвидировано и 5-е отделение Южной железной дороги. Меня снова перевели на станцию Кременчуг техником лёдопункта. В 1968 г. я ушел на пенсию. Получаю персональную пенсию республиканского значения в размере 120 рублей. Будучи уже на пенсии, ещё пррдолжал работать. Не хотелось сидеть дома. А с 1983 г. не работаю: здоровье не позволяет. Ну, вот так и кончается жизнь».

Нестор Иванович Ванжула умер 8 февраля 1987 г.